Под персидским ковром: как протесты в Иране вскрывают системный кризис

Очередной обвал иранской валюты в конце 2025 года до рекордно низких значений спровоцировал массовые протесты. Если в начале протесты носили преимущественно экономический характер, то они довольно быстро переросли в политическую акцию и охватили практически весь Иран. По неофициальным данным, за 15 дней протестов в стране погибли более 540 человек, более 10 тыс. человек оказались в тюрьме. Сложно представить реальную ситуацию в Иране, так как почти 4 суток в стране фактически отсутствует интернет.

Протесты в Иране постепенно становятся обыденным явлением - и это вопреки устойчивому представлению о жесткости и монолитности режима.

Трудно однозначно определить главный триггер протестного движения, поскольку в Иране кризис носит всеобъемлющий характер. Протесты вспыхивают из-за ухудшения экологической ситуации и засухи, обвала национальной валюты, политических репрессий и общего социального упадка. По данным социологических исследований Иранского центра изучения общественного мнения (ISPA), 92% иранцев выразили недовольство текущей ситуацией в стране. Большинство респондентов оценивают работу как местных, так и центральных органов власти как "слабую". Это далеко не единственный опрос, однако все исследования демонстрируют одну и ту же тенденцию: иранское общество устало от теократического режима.

"Раньше было лучше"

В современном общественном дискурсе все чаще формируется консенсус о том, что Иран как государство был куда более благоприятным местом для жизни до исламской революции 1979 года. Тезис, безусловно, дискуссионный: сам факт успешной революции говорит о том, что и при правлении династии Пехлеви далеко не все было благополучно.

По сути, монархический Иран страдал от тех же структурных проблем, что и нынешний теократический: авторитаризм, произвол тайной полиции, пытки, внесудебные расправы, жесткое вмешательство государства в экономику. Все это порождало нестабильность, инфляцию и бедность, усиливало имущественное и классовое неравенство, а также разрыв между городом и деревней. При внимательном сравнении становится очевидно, что принципиальных различий между двумя историческими ипостасями Ирана не так уж много.

Тем не менее сегодня протестующие массово призывают после свержения теократии восстановить монархию и посадить на трон сына бежавшего шаха - Резу Кира Пехлеви. Подобные лозунги звучат не только из уст протестующих: многие сторонние наблюдатели и пользователи социальных сетей также активно продвигают идею реставрации монархии.

Уместно отметить, что Реза Пехлеви также активно себя "продвигает" в соцсетях.

Однако постепенно становится очевидно, что общество не до конца осознает проблемность искусственно созданной безальтернативности такого выбора. Иран - государство исключительно многонациональное, и персидское население вовсе не составляет подавляющего большинства. Наряду с "титульной" нацией в стране проживают азербайджанцы, курды, армяне, туркмены, арабы и представители других народов.

В этой связи выбор между аятоллой, который сегодня фактически не представляет интересы ни одной из этнических групп, и шахом, выражающим, прежде всего, интересы персидского населения и чье правление сопровождалось системным угнетением национальных меньшинств, выглядит откровенно деструктивным. Именно этим во многом объясняется относительно аполитичное поведение азербайджанского населения Ирана, которое не демонстрирует открытого стремления к свержению режима. Учитывая, что тюркское население страны было одной из движущих сил установления власти аятоллы - в надежде на устранение этнического неравенства, - поддержка реставрации монархии для них равносильна выстрелу в собственное колено.

Фигура падишаха

Отдельного внимания заслуживает фигура самого Резы Пехлеви - персонажа, мягко говоря, неоднозначного. Проживая в США более 40 лет, он так и не был официально трудоустроен. С учетом того, что королевская семья вывезла из Ирана колоссальные средства (по разным оценкам - от сотен миллионов до нескольких миллиардов долларов), закономерно возникает вопрос о том, на какие именно ресурсы существует семья беглого монарха.

Более того, Реза Пехлеви позиционирует себя как фигуру, способную сплотить иранскую оппозицию. Но, говоря откровенно, он не смог консолидировать даже собственную семью: его младшие брат и сестра, Лейла и Али Пехлеви, в разное время покончили жизнь самоубийством. Эти трагические факты едва ли свидетельствуют о его лидерских качествах.

Резу Пехлеви также обвиняют в попытках насаждения культа личности внутри оппозиционного лагеря. Несмотря на заявления о том, что он не стремится восстановить авторитарную монархию, его позиция остается размытой и неопределенной. За десятилетия он так и не сформировал четкую политическую программу и ни разу публично не осудил произвол тайной полиции, действовавшей при правлении его отца. Это создает ощущение, что стремление к возвращению власти продиктовано не политическим видением будущего Ирана, а личной жаждой реванша за детскую травму. Отсутствие осуждения репрессий прошлого закономерно наводит на мысль, что в случае реставрации монархии страна может столкнуться с новой волной мести.

Кроме этого, у Пехлеви нет опыта управления, а это очень важный момент для такой страны, как Иран.

Третий путь

Иранская политическая система, несмотря на неизменную авторитарность, обладает одной важной особенностью - наличием двух условных политических лагерей. Во времена монархии, которую сегодня нередко романтизируют как утраченный демократический "рай", этого не существовало. Парадоксальным образом подобная дихотомия сохранилась именно в теократическом государстве, которое принято сравнивать со средневековьем.

Речь идет о противостоянии консервативных элит и так называемых реформистов - либерально ориентированных по иранским меркам политиков. Действующий президент Ирана Масуд Пезешкиан относится именно к лагерю реформистов. Впрочем, даже в этом статусе он остается подчиненным верховному лидеру - аятолле Али Хаменеи, являющемуся безусловным и практически несменяемым центром власти.

Эта дихотомия особенно наглядна, когда президент публично призывает правительство прислушиваться к чаяниям народа, полиция ослабляет давление на женщин за непокрытые головы, а в то же время Корпус стражей исламской революции (КСИР), напрямую подчиненный верховному лидеру, продолжает репрессивную практику против тех, кто нарушает догмы Исламской республики.

Масуд Пезешкиан - этнический азербайджанец, что выгодно отличает его от многих других политиков страны. Он последовательно пытается выстроить баланс между тюркским и персидским населением, исходя из убеждения, что равенство и единство народов способны укрепить Иран. Наравне с персидским языком, он свободно обращается к тюркоязычному населению на азербайджанском, стремится к компромиссам и открытому диалогу. При этом он использует азербайджанский язык в своих выступлениях при первом же удобном случае, даже если это не нравится клерикам.

Пезешкиан прямо говорит о ключевых проблемах страны: экономическом кризисе, экологической деградации, дефиците воды, перенаселенности Тегерана, нехватке бюджетных средств. Поэтому он активно продвигает идею о переносе столицы из Тегерана, а также не стесняется говорить о том, что экономических рычагов для выхода из кризиса у правительства нет.

Его политика создает впечатление, что корнем протестных настроений он считает сам теократический режим. В этом и заключается его компромисс: он не стремится к распаду Ирана на этнические государства, понимая, что подобный сценарий ослабит каждую из общин.

В таком контексте наиболее рациональным исходом затянувшегося кризиса могло бы стать некоторый комбинированный вариант: сохранение нынешнего правительства, но с существенным снижением влияния КСИР и других параллельных структур, подчиненных религиозным институтам.

Вероятно, это понимают и внешние идеологические противники Ирана, в частности Соединенные Штаты. Не случайно президент США Дональд Трамп назвал встречу с Пехлеви "нецелесообразной", отметив необходимость "понаблюдать за развитием процесса и увидеть, кто выйдет на первый план". Это позволяет сделать вывод: Вашингтон выжидает, прежде чем сделать ставку, и пока вовсе не уверен, что Пехлеви именно та фигура, на которую стоит играть.

Отметим еще одну особенность иранских протестов – у нее нет явного лидера, способного повести за собой народ. Такая ситуация может привести протесты к некоторому тупику и они со временем сойдут на нет, как и предыдущие акции.

Подобную логику разделяют и региональные игроки. Примечательно, что страны, непосредственно граничащие с Ираном, предпочитают пока воздерживаться от каких-либо комментариев относительно происходящего. Причина проста: внутриполитическая ситуация в стране остается слишком неопределенной. Любое резкое заявление сегодня может завтра обернуться необходимостью иметь дело уже с совершенно иной конфигурацией власти или вовсе с отсутствием централизованного управления. В регионе понимают, что дестабилизация Ирана неизбежно выйдет за его пределы, а потому выжидательная позиция выглядит рациональнее публичной поддержки той или иной стороны. И от этой дестабилизации могут пострадать много стран, а это мало кому нужно.

В этом контексте становится очевидно, что потенциальная смена режима аятоллы действительно может сыграть на руку Западу и иранской оппозиции, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Однако в долгосрочной перспективе подобный сценарий одновременно повышает риск открытия настоящего "ящика Пандоры" - в виде распада страны по этническому, конфессиональному и региональному признакам. Особенно высоки эти риски в случае прихода к власти Резы Пехлеви, фигуры, неспособной предложить инклюзивную модель управления для многонационального Ирана и несущей за собой тяжелое историческое наследие.

В такой ситуации многое зависит от действий Масуда Пезешкиана. В отличие от радикальных оппозиционных кругов, он не спешит эскалировать конфликт с обществом. Его стратегия заключается в поиске решений, которые в той или иной степени могли бы устроить разные группы населения, но с условием сохранения территориальной целостности страны. Главной задачей для него является не допустить перерастания протестов в откровенный бунт с последующим кровопролитием, последствия которого для Ирана могут оказаться необратимыми. При этом голос Пезешкиана может быть услышан простым людом, так как он ассоциируется человеком из народа.

Именно в этом сегодня и заключается главный парадокс иранского кризиса: наиболее осторожная и прагматичная линия поведения исходит не от уличной оппозиции и не от претендентов на "историческое возрождение", а от представителя системы, которую сами протестующие считают источником всех своих бед.